Приозёрск. Город на берегу Балхаша

Повесть


В 1958 г. почти пятая часть выпускников Киевского Высшего инженерного радиотехнического училища компактно перебралась восточнее Альма Матер на три часовых пояса. Сары-Шаган, звучит тревожно… «Шагане, ты моя, Шагане, потому что я с Севера что ли?..» — начинают звенеть строчки персидских мотивов С.Есенина.

Последний раз нас временно собрали вместе на 14-ой площадке у Балхаша, и мы, молодые, обалдевшие от резкой смены окружающей среды, ждали распределения.
Юра Колябин повесил двустволку на парадный ремень и предвкушал охоту, когда «нас всех разберут на части (по войсковым частям) и мы перестанем ему мешать».
Все хорохорились, бодрились, но хотели понять свое место по работе и место службы. Кто-то у берега Балхаша сделал из камней могилу и сбил деревянный крест — вроде топографического знака нашей общины.
Нас, десять человек из КВИРТУ, комиссия распределила на площадку №1. Радиолокатор точного наведения. Что же еще надо — прямо по специальности: инженеры по радиолокации.
Выходи строиться! Стоят двенадцать бензовозов, полных горючки, — колонна на первую площадь. Места рядом с водителем – для господ лейтенантов. Прощай, Балхаш, с подмерзшим берегом, с вмерзшими в лед сучьями и какой-то желто-зеленой травой.

Сколько до первой? 130-140 км, если не заплутаем. Новые машины тропят дорогу – это особенно важно на холмах; остальные по накатанному следу с трудом одолевают очередную гору. Снег толщиной 10-15 см, солнце не греет, за дверью кабины минус 10 градусов по Цельсию.

Романтично: первое путешествие по Азии. Вот уже два часа едем, сделали пару остановок, во время которых водители собирались, учиняли симпозиум. Очередная гора впечатляет: она выше других холмов. Мы – вторые. Первый бензовоз, кряхтя, забрался наверх, и водитель оттуда машет рукой – можно ехать! Теперь взбираемся мы. Прошли 80% пути, мотор заливается, а колеса встали. Водитель кричит: «Товарищ лейтенант, сейчас задом поедем вниз, открывайте дверь и прыгайте!» Хорошо. Дверь открыл, но прыгать будем вместе.

Ситуацию внизу поняли. Бензовозы, как тараканы, стали разбегаться. Мы едем на них с полным баком. А было так солнечно и беззаботно, кругом чисто и красиво. Водитель давит на клаксон. Кажется, никого не задели.

Вспомнил, как на последнем курсе в КВИРТУ ездили на тактические занятия на трех грузовиках ГАЗ-51. Нас подрезал «Москвич». Водитель – по тормозам. Левые колеса на асфальте, правые на мокрой земле. Нас повело. Насыпная дорога, высота более трех метров. Мы закувыркались, Тент, натянутый на крепления, затрещал всеми деревяшками, лопнул, крепления проломились, а нас после кувырков накрыло на мокрой земле кузовом. Прижало сильно. Я, придавленный, стоял на шее, на мне – Чуркин.

Я прохрипел:
— Сползи, задыхаюсь.
— Не могу сдвинуться: придавило.
С двух остановившихся машин спрыгнули остальные слушатели и, обхватив по периметру кузов, на несколько секунд приподняли его. Из-под кузова стали выскакивать придавленные ребята. Вот и Чуркин слез, теперь ползу на выход я. Тогда пропела первая птичка: «Есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь». Это было неожиданно, вероломно. И вот теперь, съезжая с горы задом наперед, с открытой дверью, с приличным тротиловым эквивалентом в баке, видя, как сумбурно разбегаются машины внизу, стало понятно, что судьба вновь о себе напоминает.

К вечеру мы потеряли дорогу на площадку. Остановились подумать. Кто-то предложил въехать на сопку и забраться на крышу кабины, чтобы увидеть где-нибудь огни вышки или свет из окон казарм.
Влезли, увидели. Вперед. Минут через сорок въехали на площадку №1.

Разместились в военной гостинице. Ночь спали в шинелях и шапках: тощие солдатские одеяла не грели, а просто укрывали, помогая сохранять место на кровати.

Утром позавтракали в столовой, и на станцию. Аппаратура только завозилась и устанавливалась, подпаивались сигнальные и силовые кабели, а шкафы стояли в хрустящей прозрачной упаковке, напоминая елочные игрушки. Разрешили походить, присмотреть, кому что понравится. Кто не найдет свою систему, тому начальство поможет. Каждый включил свою систему оценок. Критерии: сложность работы, должность, ответственность, зарплата, напряженность и продолжительность работы в сутки.

Например, тип аппаратуры – передатчики, приемники, антенная система, система контроля и записи сигналов, система единого времени, система управления, дальномер, функциональный контроль системы (ФКС) – комплекс внутренней и внешней имитации работы станции (РСФ-60).

Дальномеры РС-40 и РСФ-60 стояли в одной комнате. На лицевой панели РСФ-60 – десятки цветных лампочек, через стеклянную дверь – десятки и сотни ячеек с пластмассовыми плитами и полупроводниковыми схемами, блоки питания, сзади цокали реле включения схем и режимов. Фантастика! Ни одной лампы, а «кристаллы» нам не преподавали… Осциллографы на тележках (кажется, ИО-4), электротехнические приборы и ящики ЗИПов.

Олег Тихомиров, занявший дальномер, посоветовал пойти на РСФ-60: «Ты представляешь, это ЭВМ – спецвычислитель-имитатор, сложный, интересный, через него работу всей станции видно». Правда, должность капитанская; штат: старший техник — Юра Першаков и техник — Иван Шевченко – тоже военные лейтенанты. А на дальномере – должность подполковничья, а в штате есть инженерная должность. Ну, что ж. Не буду следовать алгоритму разборчивой невесты. Соглашаюсь на симпатичный и мощный по тем временам спецвычислитель: интересное функциональное построение и моделирование полета обеих ракет – и баллистической, и противоракеты.

Из Москвы работает группа конструкторов-разработчиков аппаратуры. Это выпускники лучших ВУЗов – МФТИ, МАИ, МЭИ и др. Они превосходно знают проблему и взялись обучать нас «из-под руки», в процессе отладки и ввода в нормальное функционирование сложной и капризной РСФ-60. Наработка на отказ всего 5-10 минут.

Аппаратура напоминала инфарктника с полным набором других болезней. Задача – сделать так, чтобы шкаф заработал и начал проверять станцию автономно и в составе системы.

Работаем по 16 часов в сутки, поспал и снова на станцию. Конструкторы, ВикторБуйко , Володя Богданов, Боря Зудинов и другие, стали близкими друзьями и делали из нас качественных партнеров. Через три месяца – почти уже на равных. Началась вырабатываться стратегия отладки этой капризной и прекрасной дамы.

В ноябре 1958 года была закончена монтировка чашки большой антенны, которая, повизгивая, перекидывалась от северного края горизонта на юг, с востока на запад, пробуя проходить все точки полусферы.

Когда включали мощность, то верещала сигнализация и горела красная лампа. Нам быстро объяснили, что для будущих детей – это невидимые смертоносные лучи. Поэтому, отправляясь на работу, при подаче СВЧ мы двигались зигзагами, пробегая к станции в моменты, когда антенна смотрела в зенит.

На самой станции устройство РСФ-60 подавало коды выставки антенны. Когда она шпарила свою мощность в наше окно, Боря Зудинов, 37-летний старший инженер от промышленности, закрывался огромным белым эмалированным тазом и на насмешки отвечал, что мы еще дураки безмозглые, а ему надо «застругать» парочку деток, да и нам свои «устройства» лучше прятать. Приезжали спецы измерять СВЧ, говорили о десятикратном превышении предельно допустимой нормы. Через год, когда станция заработала на постоянной основе, несколько человек попало в госпиталь. Особенно сильно облучились ребята с приемников и передатчика.

Бет-Пак-Дала – голодная степь… Безлюдье. Когда станция не мотает антенной, стоит глубокая тишина. Особенно, если отойти от поселка. Располагало к созерцанию и размышлению. Что было здесь до нас, кто жил здесь, как жил? Кто за кем охотился, с кем сражался, от кого защищался?..

Осенью 1959 года я, 22-летний лейтенант-инженер, отработав только первый год, сидел на табурете у домика и терял силы. Болезнь была странной, необычной. Раздавалась и опухала шея. Размеры ее ушли за параметры Поддубного. В голове начинались тупые боли, а местный эскулап, хоть и кончил медакадемию, пожимал плечами и говорил: «Съел чего-нибудь».

Много мыслей и дум приходило в этом состоянии. Солнце слегка согревало шинель. Было тихо и торжественно. Я мысленно проигрывал походы конницы Тамерлана, свист кривых сабель и топот резвых коней. Думал о первопроходцах уже нашего времени, о геологах, искавших воду и подземные кладовые. Беглые каторжники, путешественники. Наш брат, служивый, идет, куда прикажут… И высеклась первая строка: «Человек идет по степи, нет конца у дороги…», причем сразу с тугой, сильной мелодией.

Потом дальше:
«Ветер мешает идти, до жилья дотянуть немного…
Вьюгою мечет планета, нет деревень здесь и рек.
Стонет протяжно ветер, шагай вперед, Человек».

Всякий, кто жил и работал в этой, забытой Богом, степи вызывал мое сочувствие, приязнь и дружелюбие. Позже я узнал, что в Карлаге (Караганде), по соседству, восемь лет провел А.И.Солженицин.

Заканчивалась неделя, как я заболел, и назревала неприятность. Ее приближение ощущалось, но решение проблемы, кроме чувства сопротивления, не находилось. Прибежал дневальный из роты: меня вызывали в медпункт. Срочно. Я пошел, тяжело двигаясь и дивясь, зачем в медпункт? Оказалось, приехала комиссия из полигонного